Заблудиться в Амстердаме невозможно. Город разделен на квадраты, периметром которым служит вода. Все улицы здесь – или набережные, или упираются в набережные: иди себе по прямой, а свернув, запоминай повороты.
Однако на поверку старосветская геометрия здесь буксует. Прямые свертываются в спирали, периметры расходятся лучами, и вся хваленая амстердамская регулярность оборачивается таким хитросплетением переулков, которого, не обкурившись, сам черт не расплетет.

Сюрпризы внутри
Принценграхт, Кайзерграхт, Херенграхт, Сингел… Я не черт и гашишем не балуюсь. Поэтому будь я одна, то непременно заблудилась бы. Но сегодня со мной провожатые. Они из Бреды, но столицу знают как свои пять пальцев. Мы бодро шагаем по Лейдсе Штраат, аккуратно размеченной пересекающими ее каналами. Булыжники под ногами сверкают – то ли снег, то ли бриллианты. Освещение скудное. Только-только хватает, чтобы со всего ходу не впечататься в фонарный столб лбом. Но голландцам нравится. «Так лучше, живее, – говорят. – И выходит, как это было, когда пользовались не электричеством, а газом». Как пьяный велосипедист, ветер петляет по переулкам. Упившись сыростью каналов, он приподнимает полы одежды и проникает в испод до самых печенок. А каналы здесь – куда ни обернись. Узкие закованные в камень водные жилы пронизывают город вдоль и поперек. По сторонам улиц – антикварные магазины, прославленные амстердамские ювелирки, замысловатые витрины бутиков и занавешенные – секс-шопов. Эти не выставляют товар лицом, приберегая его для знающих, поднаторевших в «аре аморис» клиентов. «Сюрпризы внутри, а не снаружи» – девиз всего Амстердама. В нем видимость обманчива, и за внешней благочинностью того и гляди нарвешься на какую-нибудь мерзость и неприличие. Мой первый амстердамский сюрприз – кофейни Валлена, в которых, как объясняют спутники, не пьют кофе, а курят травку.
Заходим в одну, и я понимаю, что сказанное – правда. Характерный запах окутывает нас сразу у входа. Посетители – в основном мужчины – с интересом оглядывают нас, словно приглашая разделить компанию. Но нам-то не гашиш нужен, а кофе! И, обменявшись приветствием с хозяином, мы выкатываемся на улицу и, подгоняемые ветром, плетемся дальше.
Курить марихуану, кстати, здесь можно не только в кафе. Голландия – единственная в мире страна, признавшая этот наркотик слабым и для здоровья не опасным и официально узаконившая его употребление. Так что компания подростков, сооружающих козью ножку прямо посреди улицы, равно как и прилюдные потасовки наркодилеров, не поделивших место или не сошедшихся на цене, ни у кого интереса не вызывают.
Между тем народ вокруг прибывает. Туристы, по большей части японцы, глазеют по сторонам и мигают чуткой островной электроникой. Набережными и переулками мы приблизились к знаменитому Валлену – кварталу Красных Фонарей. Японцев здесь – как в Японии!

Фонари любви
У кого Голландия ассоциируется с Рембрандтом, у кого с тюльпанами, а у кого – с ярмаркой секса, старейшей и известнейшей в мире. Вновь прибывшие могут не задаваться вопросом – как туда пройти. Откуда бы ни начинался ваш путь, оглянитесь вокруг, и вы увидите нескончаемый людской поток, текущий в одном направлении. Можете не сомневаться, в каком. Все эти толпы следуют в Красные Фонари – район Амстердама, где в огромных застекленных витринах восседают красавицы в неглиже.Своим названием квартал обязан красному свету, испокон веков завлекающему посетителей в публичные дома Европы. Некогда крупнейший на континенте порт Амстердам славился проститутками, со всех концов света съезжавшимися сюда ублажать не менее интернациональный отряд моряков. Сегодня навигационное первенство от Амстердама перешло к соседнему Роттердаму, и моряков в нем поубавилось. Да и в отношении секса город сдает позиции: испанский и итальянский рынки давно опередили северного соседа, не говоря уж об азиатском, доступ к которому в век скоростей для европейца – не проблема.
Фонарей как таковых здесь давно нет. Вместо них – розовый неон, приглушенным светом заливающий витрины. Коротая время в ожидании клиентов, девушки развлекаются, кто как может. Одна делает маникюр, другая болтает по телефону, третья поправляет кружево недешевого боди. Но это не прибавляет им правдоподобия. Они походят на заводных кукол, и лишь занавешенные витрины напоминают о том, что все не понарошку и механизм любви – в действии. Но таких, замечу, немного. Потому что в целом здешние публичные дома, скорее, аттракцион для туристов, чем дома терпимости как таковые. К тому же и цены в официальном Валлене чуть не на порядок превосходят городские. Оттого приехавшие в Амстердам за сексом обращаются в иные инстанции вроде вышеупомянутых секс-шопов, служб эскорта и прочие, где и товар свежее, и цены ниже.
Национальный состав жриц любви разнообразен. Впрочем, перекос в сторону востока очевиден: азиаток и дочерей бывшего соцлагеря больше, чем чернокожих, латиноамериканок и собственно голландок. Последние, впрочем, также наличествуют. Их видно издалека: золото кудряшек, фарфоровое свечение кожи, коралл губ и все такое. С одной из таких душечек-подушечек мне довелось познакомиться ближе. Мои впечатления? Не спрашивайте. Лучше бы мне этого не делать и никогда, никогда не заглядывать в сердце Валлена.

Сердце Валлена
Нет-нет, я вовсе не жаждала ее тела! И даже фотографировать ее я не собиралась. Гораздо более меня интересовали собор Святого Николая, улицы Зеедийк и Оудезийдц Воорбургваль. Это-исторический центр Валлена, на протяжении веков считавшийся самым злачным местом Амстердама. Именно сюда прямиком из порта, задрав штаны, бежали пьяные матросы развеять тоску и запастись впечатлениями на долгие месяцы плавания. Вопреки уверениям путеводителей, гарантирующих туристам покой и безопасность, с тех пор в Валлене мало что изменилось. Здесь по-прежнему полно подпольных домов терпимости, торгующих не упакованными в витрины манекенами, а неучтенным живым товаром, и за чашкой кофе предлагают кое-что посильнее, чем гашиш и экстази.
Зевая по сторонам, я щелкнула один из розоватых аквариумов – так, для галочки, а совсем не из желания увековечить золотую рыбку внутри. И тут же переключилась на милых спутников, чьи лица мне дороже, чем все б…и мира, вместе взятые. Внезапно я почувствовала, как кто-то вцепился в меня мертвой хваткой и принялся тянуть аппарат на себя. Это была она, рыжая Саския, полуобнаженная на холодном ветру. И кто бы ожидал от спящей красавицы такой прыти! Как черт из коробочки, она выскочила из своего стеклянного гроба и набросилась на меня, требуя, чтобы я немедленно, НЕМЕДЛЕННО извлекла из фотоаппарата пленку и отдала ей. «Давай-давай, хочешь, чтоб я разбила камеру», – торопила она и, не дожидаясь ответа, принялась выматывать из моего «Никона» пленку. А вымотав, выбросила ее в канал и, виляя задом, вернулась на свое место. По мере того как развивались события, вокруг собирались прохожие – местные и туристы. Одни сочувствовали, другие осуждающе кивали головами, а какой-то марокканец пустился в объяснения, почему девок в витринах нельзя фотографировать и чем это грозит. Хотя чего тут объяснять – все и так понятно. В особенности – последнее. На самом же деле никаких единых правил здесь нет. «Я сама виновата. Мне следовало спросить, можно снимать или нельзя». «Чепуха, – прерывает меня Мария, жительница Амстердама, с которой я обсуждала случившееся неделю спустя. – Они же показывают себя прилюдно – значит можно. Это позор! Позор Амстердаму!»
Позор – не позор, а мой вам совет: снимайте девочек сколько угодно – на то они и проститутки, чтобы их снимать! – но только не на пленку. Я расстроена. Мне жаль фотографий Амстердама, портретов друзей и проч. А еще мне жаль каналов. Ведь если каждая б… будет швырять в них что ни попадя, что же это такое получится! Мутные, смутные воды каналов. Тихо и отстранение текут они под горбатыми мостами. «В них все, – задумчиво глядя в даль, говорит мой приятель. – Стоит только поискать. И пленки, и фотоаппараты, и велосипеды, и даже маленькие российские туристки… Если поискать». Ну, приехали! Опять шуточки!

Трое в лодке
С голландцами судьба столкнула меня задолго до того, как я попала в саму Голландию. Чудики и авантюристы, добряки и умницы, трудолюбивые, компанейские, отзывчивые, с неповторимым чувством юмора – они являют собой смешение лучших качеств характера, какие только можно встретить в человеке. О таких у нас говорят: «Артисты», – с восклицательным знаком и понимающим взглядом на собеседника. Мой первый опыт общения с ними оказался счастливым, и в дальнейшем это впечатление только подтвердилось.
Яна и Янтине я встретила во время морской прогулки вдоль берегов Кемера. Пассажирам предложили экскурсию на остров, за которую надо было платить дополнительно. Высаживаясь из яхты в лодку, я обнаружила, что кроме меня желающих доплатить было только двое. Ими, конечно же, оказались мои голландцы – он и она, Ян и Янтине.
Удивительную пару я заприметила сразу. Высокий, худой как жердь, загорелый мужчина за 50 – взъерошенные седые волосы, громадный сапфир на мизинце. И маленькая, похожая на хохлушку брюнетка. Он – сама невозмутимость. Она то и дело прыскает со смеху. Но более всего мое воображение поразили петухи на его рубашке. Яркие глупые птицы немыслимых цветов – глаз не отвести! И вот, трое в лодке, мы плывем на маленький остров с римскими руинами и каким-то там доисторическим театром. Уже в первые минуты я испытываю целую гамму ощущений. Веселье: заполучив в моем лице второго зрителя, Ян смешит нас с удвоенной силой. Смущение: не стесняясь присутствием жены, он приглашает меня ночевать втроем. Облегчение: Янтине заходится от смеха, и я понимаю, что это шутка. Испуг: искупавшись, я не нахожу своей обуви. Радость: ее, конечно же, спрятал Ян. Снова испуг: новый знакомый сообщает, что яхта уплыла без нас. И снова радость: он опять обвел вокруг пальца. Не в силах расстаться по возвращении в Кемер мы решаем провести вечер вместе.
«Ты не представляешь, как я устаю от него, – жалуется Янтине. – С раннего утра до позднего вечера он разыгрывает, пугает, дурачится, шутит, прикидывается, смешит и… конца-края этому нет!»
Ян-фонтан и в самом деле не отдыхает. Гулять с ним – удовольствие. Правда, поначалу испытываешь неудобство: он кричит, жестикулирует, забегает вперед, пятится раком, становится на голову, так что вся улица только и смотрит что на него, а заодно и на тебя: вот придурки! Но, смирившись, ты перешагиваешь через какой-то барьер и оказываешься в сказке. Именно так: рядом с этим дядей-клоуном реальность вокруг становится небылицей.
Побродив по городу, мы устраиваемся в открытом кафе, пьем белое вино с фисташками и что есть силы, уже втроем, ломаем комедию. Один за другим в нее включаются окружающие – от официантов до прохожих и полицейских. Ха-ха-ха, как весело!
…Но все равно я не понимаю, как она с ним живет. Единственное возможное объяснение этому то, что она голландка. Другая и одновременно такая же, как ее сумасшедший сказочный муж!

Рембрандт и тюльпаны
Амстердам – невеличка. Настоящий «городок в табакерке». Весь его можно обойти за день и за пару часов объехать на длинном и узком, под стать здешним улочкам, голубом трамвае. Высокий, как собор, с окнами до пола, он, невзирая на кажущуюся громоздкость, провезет вас самыми тесными средневековыми закоулками, проявляя при этом чудеса маневренности и юркости. И экскурсия выйдет отменная! А не хотите закоулками – отправляйтесь на набережную Сингел, где располагается городская водная станция, садитесь на пароходик и любуйтесь на Амстердам с каналов. Мы так и сделали, вновь, как некогда в Турции, оказавшись в лодке втроем. Мерно гудит машина, подрагивают сиденья, водный след взрывает маслянистую гладь канала. По обе стороны от нас степенно проплывают набережные с перекинутыми через них мостиками, хмурые соборы и кукольные дома, кубиками расставленные на аккуратненькой, промытой до блеска мостовой. Это бывшие купеческие поместья и товарные склады XVI—XVII вв. Их потемневшие от времени стены словно мелом расчерчены на квадраты белоснежными рамами стеклопакетов. Похоже на классики. Без «раз-два-три», зато с мансардами-«раем».
«Видишь эти крюки, – Ян показывает на странные, похожие на корабельные носы балки под крышами домов. – Это для мебели. Лестницы здесь такие узкие, что протащить по ним громоздкую утварь невозможно. И амстердамцы нашли выход: используя противовес, они поднимают ее по воздуху, через окно».
За разговорами мы чуть не пропускаем Блоемен Маркт – еще одну визитную карточку Амстердама. Огромный, похожий на толкучку, этот цветочный рынок занимает весь участок Сингела от Конингз Плайн до Вийзельшраат. И оно понятно: начиная с XVII в., когда в амстердамский порт была завезена первая луковица, Голландия является главным садоводом Европы. Сегодня процентов на 80 страна засажена флоксами и тюльпанами, бегониями и розмаринами, диковинными нарциссами всех конфигураций и расцветок и бог знает чем еще. При желании можно съездить и полюбоваться на гектары полей, сплошь покрытых разноцветным ковром, и километры теплиц, где произрастают тысячи разновидностей тропической флоры, вывезенной из бывших и нынешних колоний Голландии.Охапки бутонов вперемежку с бело-голубым дельфтским фаянсом, деревянные сабо, лотки с тропическими фруктами, палатки сувенирных развалов. Все это мало отличается от ярмарок Москвы, Парижа или Буэнос-Айреса, и только плетеные корзины с клубнями, луковицами и причудливой формы кореньями да Сингел в просветах навесов напоминают об Амстердаме.
На Блоемен маркт меня привела шотландская пара, с которой я познакомилась в небольшом кафе на Конингз плайн. Их возраст-обоим под 70 – не оставляет сомнений в цели их путешествия. Конечно же, они здесь не затем, чтобы купаться в неверном свете развратных фонарей! В течение полумесяца Анна и Питер методично обходили бесчисленные голландские пинакотеки, а выполнив программу, довольные, засобирались домой. Анна в Голландии не впервые. И всякий раз перед отлетом она приходит на Блоемен маркт запастись свежайшими голландскими цветами.
«Что за чудо – эти тюльпаны, – восклицает она, указывая на плотные коротенькие снопы желтых, белых и розовых бутонов. – Дома в воде они принимаются расти! Да-да, в длину, сами стебли становятся длиннее!»
В отличие от снопов луковицы, которые я купила на Блоен маркт, длиннее не стали. Да и короче тоже. Сгнили, что называется,на корню, так и не порадовав меня яркими, сырым мясом пахнущими цветами.
Прощаясь, мои новые знакомые посоветовали мне держать ухо востро. «Здесь опасно: чуть зазеваешься – останешься без кошелька и фотоаппарата. Воровской город!»
Оставив цветочное царство позади, мы продолжаем свой путь. Гордость голландцев – Рикс музеум, Лайденс плайн, Уэстерская церковь, дом Анны Франк, Рембрандт плайн… Что там? Опять Саскии?
Ничего подобного! К Рембрандту и шлюхам площадь имеет лишь то отношение, что это излюбленное место всех амстердамцев – национальные гении включительно. В открытых кафе и просто на улице они собираются за пивом, которое здесь закусывают только что выловленными селедками. В определенный момент, как правило, после пятой или шестой бутылки, за столиками начинают петь. Громко и безобразно, зато вместе и от души. Впрочем, Рембрандт плайн – не единственное место для народных спевок. И если из каких-то открытых дверей до вас донесется мощный нестройный хор голосов, знайте: здесь «отрываются» амстердамцы. «Слышала бы ты, что у нас творится в праздники, – говорит Янтине. – Жаль, что уезжаешь. Через неделю – наше главное «семейное торжество»: день рождения королевы. Вымазав лицо оранжевой краской (национальный цвет Голландии), горожане вываливают на улицы и устраивают такой кошачий концерт, после которого приходишь в себя целый год. До следующего дня рождения!»
Пока мы беседуем, на улице начинается что-то неладное. «Какой-то парень напал на девушку», – объясняет официант. Цок-цок-цок – как по волшебству на сцену выходят всадницы-полицейские. Однако первым в гуще событий оказывается Ян. Мы с Янтине не заметили, как он бросился усмирять хулигана, и наблюдали лишь финал драмы. Бурно жестикулируя, Ян рассказывает о случившемся служительницам порядка и после с удовлетворением наблюдает, как нарушителя берут под стражу. Красный от волнения, но с чувством выполненного гражданского долга, он возвращается на место. «Это марокканцы, – мрачно констатирует Янтине. – Бич Голландии. При виде их моя мать переходит на другую сторону улицы. Лет пять назад на нее напал один, и до сих пор она не может оправиться от шока». Янтине не против эмигрантов вообще: «Те же китайцы ассимилировались прекрасно. Они много работают, и к ним претензий нет. Но ведь эти же ничего не делают, а их дети не желают учиться, бросают школу и оказываются на улице. Ты знаешь, что 80 процентов преступности в Голландии – от африканцев?»

Главная достопримечательность Амстердама
Китайская и африканская – не единственные диаспоры в городе. Кроме иммигрантов из этих двух стран здесь обретается великое множество евреев, армян, вьетнамцев, латиноамериканцев и индонезийцев. Присутствие последних особенно ощутимо: бывшая голландская колония Индонезия по сей день не теряет связи с метрополией. Индонезийцы тысячами оседают в здешних краях, и, наоборот, многие голландцы, в особенности моряки, годами работают в Джакарте. Именно там родился и вырос Ян. Его отец служил в королевском флоте и на историческую родину вернулся в начале 50-х. «По сути, его выкинули, – объясняет Янтине, – как и сотни других его соотечественников. В 1949-м были провозглашены Соединенные Штаты Индонезии, страна обрела независимость, и бывшим хозяевам объявили, что в их услугах более не нуждаются».
Между тем, глядя по сторонам на Утрехтсештраат – «главной улицы» индонезийского квартала, этого не скажешь. Такого количества азиатчины – кафе, бутиков, лавчонок – нет ни в одной столице мира, не считая, конечно, самой Джакарты. «Какую еду ты предпочитаешь – голландскую или индонезийскую?» – спрашивает Ян и, услышав, что первую, ведет нас в индонезийский ресторан. Я не спорю, понимая мотивы этого выбора. Ян гордится своим происхождением и любит все индонезийское. Однако вскоре мне приходится пожалеть о своей сговорчивости. Таких гнусных рыбьих хвостов (сквалыга-хозяин отмерил их точно 3 см от конца), отвратного кетчупа (именованного «кисло-сладким соусом») и вываренных овощей я в жизни не пробовала! Но одними кислыми хвостами дело не обошлось. Далее приплыл комплексный ужин из 12 замысловатых наименований, большая часть которых оказалась рисом – пареным, жареным и с морковкой. Проклиная судьбу, Яна, а заодно и Соединенные Штаты Индонезии, я благодарю друзей, и все вместе мы покидаем тесный зальчик – пряный, с низкими потолками, заставленный деревянными скульптурами и диковинными гигантскими вазами. О, желтый глазастый сыр, о, жирная сладкая селедка, где вы! Однако, взглянув на Яна, я понимаю, что вовсе не они или какой-нибудь там Питер де Хох являются средоточием голландского духа, а кривая рыбьего хребта в многоточии колониального риса и яхонтов амстердамской брусчатки. Голландцам нравится, но мне эта геометрия не по зубам.