Лет 40, невысокая, смуглая, она была общительна, чтобы не сказать болтлива, и лепетала без умолку всю дорогу от Сан Пауло. Про жизнь, работу, дружка и про то, как любит Рио, «самый волшебный и удивительный город во вселенной». Красивой ее не назовешь, скорее – дурнушкой. Лицо – раскосое, с приплюснутым носом – выдает ее происхождение. Она индианка, родом из Амазонии. «Знаешь, у нас в Форталезе живут самые красивые девушки Бразилии. Королевы всех карнавалов!» Я смотрю на нее и киваю. На самом деле я не хочу говорить, а хочу отвернуться к окну и смотреть, как, темнея, небо неукротимо опадает вниз, накрывая собой землю и все, что на ней. Вечереет. Мы сидим на переднем сиденье автобуса, задрав ноги на поручни входа. Из лобового стекла на нас набегают светящаяся разметка дороги, силуэты гор и блеклые бабочки, легко и обреченно впечатывающие себя в алтарь света и смерти. Мы тоже похожи на насекомых. Запаянные в прозрачный снаряд, мчимся сквозь ночь, пропуская через себя лучи встречных фар, придорожные огни и последние отблески утонувшего в собственной крови солнца. Дорога петляет, карабкаясь вверх плотно закрученным серпантином. То и дело из-за поворота выползают стайки огней и, растягиваясь в цепочки, убегают прочь. Мы смотрим вперед и ждем Рио де Жанейро. По словам Франсишки, он не проявляется постепенно, как запакованный подарок, чье содержание угадываешь по мере снятия многочисленных слоев шуршащей бумаги, но приходит внезапно, как тать в нощи. «Это он?» – тереблю я попутчицу при виде очередной алмазной россыпи на горизонте. «Нет, еще минут 20». – «А это?» – «Тоже нет, потерпи». Натужно урча, автобус одолевает очередной подъем и, достигнув вершины, опрометью летит вниз. Закладывает уши, а душа уходит в самые пятки. Водитель попался веселый. Он гонит вперед, мало сообразуясь с движением на полосе и нервами пассажиров. То и дело тьму за поворотом взрывает сноп света, и мы оказываемся на волосок от столкновения. Но в последний критический миг наш Харон жмет на тормоза, и, взревев, автобус мчит дальше. «Эй-эй, смотри, ну вот же Рио», – моя амазонка тычет рукой в оконную твердь. Ночь превратила ее в зеркало, и, обернувшись, я упираюсь взглядом сначала в собственные зрачки, затем – в лицо Франсишки и, наконец, в открывшийся в нем на манер стигмата силуэт Христа. Подвешенный в небе, он похож на сусального херувима в рождественской хвое. «Это наш Спаситель, Кришту Реденторе. Люблю его всем сердцем! А вот Самбодром, здесь в карнавал кариока танцуют самбу. Ой, Мадонна, Отец Небесный, как красиво!» В последний раз вытряхнув нас из кресел, водитель тормозит на автовокзале и – «Боа нойч!» – желает приятного времяпрепровождения в Рио де Жанейро.

Кариока и паулисты
Нет в мире пропасти более непреодолимой, чем между кариока и паулистами. Две части одного целого, они соотносятся между собой как черное с белым, влажное с сушью, тьма со светом и минус с плюсом. В начале минувшего века накал противостояния был столь велик, что закончился настоящей войной. Тогда с обеих сторон погибли сотни и тысячи упрямых людей, говорящих на одном языке и живущих в одном государстве. Вы думаете, с тех пор что-то изменилось? Ничуть! «Паулишташ работают как звери и кормят нахлебников-кариокаш, которые только крутят животом да веселятся».Так, со слов самих бразильцев, объясняли это противостояние польские путешественники 1950-х Ганзелка и Зигмунд, чьи дневники я читала накануне поездки. Каково же было мое удивление, когда во время перелета Амстердам – Сан Пауло слово в слово это высказывание повторил паулиста Жиль – инженер бразильского филиала «Филипс», возвращающийся из командировки домой. И не потому повторил, что тоже начитался Ганзелки, а потому, что так говорили его деды, этому учит своих детей он сам, и о том же будут талдычить его внуки и правнуки. Такое вот антагонистическое противоречие взрастили в своих недрах кариока и паулисты. И добро б то были политические партии вроде «слонов» и «ослов» американцев или наших «медведей» и «яблочников»! Но так называют себя жители Сан Пауло и Рио де Жанейро – городов и штатов бразильского юга, точную границу между которыми вам не укажет ни один даже самый упертый «бразз’лэньу».

Куда течет Тараканий Ручей
Черт знает, что за название. Но именно так зовется место, в котором я поселилась в Рио де Жанейро. Барата Рибейру – улица в Копакабане. Если считать от побережья, то сначала идет Авенида Атлантико – многополосное шоссе с дорогущими отелями по одну его сторону и океаном по другую. Это и есть знаменитый пляж Копакабана. Дальше – Авенида Копакабана, а третья линия за ними – мой Тараканий Ручей. Одним концом он упирается в супермаркет «Эль Мунду», у дверей которого бабушки продают кинзу, а другим – в Авенида Принцеса Изабэл. Но здесь Копакабана заканчивается и начинается другой район – Лэмэ. В нем тоже свой пляж – меньший и не столь известный, но зато более закрытый. Поэтому, когда море волнуется и в Копакабане так просто в воду не зайдешь, можно отправиться туда или – еще лучше – во Фламэнго или Ботафогу. Эти расположены вдоль длинного и узкого залива Урка на северо-востоке Рио, и бури им не страшны. Однако, буде вам вздумается остаться на волнах, лучше места, чем Лэбн, Ипанэма и Апроадор, не придумаешь. Иными словами, пляжи здесь – на любой вкус, их штук 20, следующих один за другим, столь прихотливо очерченного берега. Так что не зря в Рио де Жанейро стремился Бендер, и белые штаны тут ни при чем. Их здесь, кстати, никто не носит. Ходят в шортах или джинсах. Низких-низких, едва прикрывающих лобок. Над ними – жирный животик. Подрумяненный солнцем, просоленный океаном, он – визитная карточка бразильских красавцев и красавиц, по которой я узнаю их за рубежом. Безошибочно.

Копакабана как она есть
Перпендикулярно Барата Рибейру проходит граница Республики Перу. Топая по ней вперед и вперед, очень скоро окажешься на пляже – чистейшем, с тонким белым песком и довольно безлюдном. Со стороны города его окаймляют 5-звездочные отели и не уступающие им в роскоши многоэтажные кондоминиумы. Со стороны океана – волны до небес и похожие на мечту белые пароходы. Они стоят далеко и кажутся игрушечными. На горизонте, где небо целует океан. Справа и слева пляж ограничивают выдающиеся в море оконечности Апроадора и Лэмэ. Небо пасмурно. Дома и отели теряются в дымке.
«Интересно, можно туда пешком?» – спрашиваю я, кивая налево. «Лучше не надо», – отвечает бармен, снимая скальп с устрашающих размеров кокоса. «Почему?» – «Ты пойдешь одна? Это опасно». Мадонна, здесь все опасно! В отеле, на улицах, в ресторанах меня хватают за руки и требуют, чтобы я прятала камеру в трусы, помнила о кошельке и носила рюкзак не на спине, а спереди. «Рио де Жанейро – самый криминальный город Бразилии, – уверяют кариокаш, и эту славу они не уступят никому. – Сан Пауло тоже? Тьфу, какая ерунда! Кто тебе сказал?» Паулишташ также не сдаются и с пеной у рта доказывают свое первенство в этом вопросе: «По сравнению с нами кариокаш – зайчата!»
«Почему опасно-то?» – спрашиваю. «Ты же пойдешь через тоннель». Я вспоминаю, что и впрямь, поскольку расположен город в горах, его отдельные зоны связаны между собой длиннющими подземными автотрассами, прорубленными в толще пород. Самая протяженная из них – 3-километровая Андреш Эболшэш – соединяет юг Рио де Жанейро, где расположены Копакабана и другие пляжи, с его центральной деловой частью. Все здешние тоннели освещены и прибраны, минимальная скорость в них – 100 км в час, и машины здесь мчат не останавливаясь. Однако гулять по ним в свое удовольствие и правда не большая радость. Так что я возвращаюсь обратно. Авенида Атлантике, Копакабана, на пересечении ее и Перу – овощная лавка итальянца Клаудиу. Вот он, пожилой, неспешный, оглаживает кудри салата и поправляет лотки с помидорами и иными дарами щедрого бразильского рая, выставленными прямо у входа. Узнав , что я говорю на языке его родины, он принимается вспоминать, как по-итальянски «слива», как «груша» и как «свекла». Но с ролью Адама, дающего имена плодам и тварям, справляется с трудом. Сюда он приехал ребенком и многое уж забыл. Гуава, пэшифрут, фиги, авокадо, цуккини, морковь… «А это что?» – я киваю на приплюснутые плоды отчаянно-помидорного цвета. «Не знаю, не помню. В Рио это называется «каки». «Вот дайте мне, пожалуйста, каки, и побольше». Мне плевать, как вы их называете, потому что это «королек» и краше их я в жизни не видела. «Чау, каро», – прощаюсь я с Клаудиу, выхожу из лавки и перебегаю Копакабану. Сделай я такое подальше, на пересечении этой улицы с Дувивье или Принцессой Изабэл, моя смелость могла бы стоить мне жизни. Там Авенида Копакабана – это роскошные бутики, изумруды в витринах и нескончаемый поток автомобилей. А здесь движение потише, людей поменьше и магазины попроще. На каждом шагу – фруктовые бары, где за 3 секунды вам выжмут громадный стакан сока из чего пожелаете – от свеклы до фрута де конде. Расположенные прямо на улице, они перемежаются недорогими кафе, шурраскериями, конфетериями, сорветериями и прочими забегаловками с недорогой и вкуснейшей едой. На многих красуется объявление «Кумида а кили». «Еда на килограммы» – золотая курица бразильского общепита. Это шведский стол чрезвычайного разнообразия, стоимость которого оценивается по весу. И не важно, чего ты набрал: булки и устрицы стоят здесь одинаково, $4-5 за килограмм. Что до особенностей местной кухни, то в Рио де Жанейро, как и на всем бразильском юге, она по преимуществу средиземноморская. Ведь здешняя культура, в том числе гастрономическая, складывалась под влиянием выходцев из этого региона, и никакие местные юкка и гуава вкупе с богатейшей палитрой тропических специй не в силах перебить форс-мажор португальского гашпашу, испанской паэльи и доброй пасты в лучших традициях «кучина итальяна». Зазевавшись на многослойные лозаньи и тарты, я не замечаю парня, выскочившего из соседнего дома. Босиком, с доской для серфинга под мышкой, он так спешит на пляж, что со всего маху впечатывается в меня и мои каки. «Д’шкулпа, п’кэна», – бросает он и как ни в чем не бывало бежит дальше. «Конечно, остолоп, я тебя извиняю», – думаю я ему вслед и, убедившись, что то, что еще недавно было чудеснейшей какой, теперь – сущее г.., выбрасываю пакет в урну.

Христос Спаситель против Сахарной Головы
Белые штаны Бендера – не единственный миф, разбившийся о суровую действительность Рио де Жанейро. Слухи о молочных реках также сильно преувеличены. Вопреки названию (на русский оно переводится как «Январская река») никаких рек здесь нет вообще, а то, что португальские первопроходцы приняли за таковую, при ближайшем рассмотрении оказалось заливом Гуанабара. Что же касается берегов из киселя, то свой хлеб аборигены добывали такими потом и кровью, что приезд колонизаторов они восприняли как манну небесную. И отнюдь не в фигуральном, а в самом что ни на есть буквальном смысле: нигде в Бразилии не было каннибалов столь кровожадных, как в долине Гуанабары, и случаи людоедства фиксировались здесь до XIX века. Тем не менее сахарные горы в Рио де Жанейро все-таки есть. По крайней мере одна – Пао де Асукар. Названием (букв. – «Сахарная Голова») она обязана своей необычной форме. Округлая и гладкая как колено, Пао де Асукар стала тем центром, вокруг которого начиналась застройка города, и на протяжении веков была его визитной карточкой и символом. Однако ни одна монополия не длится вечно. В 1976 году на самой высокой точке Рио де Жанейро – горе Корковаду – соорудили 35-метровую статую Христа.Благодаря столь выигрышному месторасположению, Бетонный Спаситель покончил с царством Сахарной Головы и раз и навсегда потеснил ее на открытках и постерах города мечты. Стоит этот кусок рафинада прямо в воде, посреди залива, на небольшом острове по имени Урка. С берега к нему протянут фуникулер, по которому можно попасть на самое его темечко. Отсюда открывается изумительный вид на залив и район Рио де Жанейро, также именуемый Уркой. Уже поздно, и я не уверена, что вечер – лучшее время для прогулок по самому криминальному городу Бразилии, да еще в месте с таким названием. Но это меня не останавливает.

Урка
От Копакабаны сюда ходит автобус №511. Десять минут бешеной езды, и я – в дивном старом районе, застроенном виллами начала прошлого века. С окошками, уютно светящимися во тьме, они похожи на маленькие старинные замки. Вырулив из узких улочек, дорога бежит вдоль моря. В заливе полно лодок, и весь он сияет от их огней. Меж них, подальше, высится главная бразильская Голова. Еще дальше, за ней, мерцает изгиб другого берега залива. Обеими руками я крепко держусь за переднее сиденье, но это не спасает меня от сумасшедшей тряски. Здешние водители все сплошь Шумахеры и Барикеллы, так что, не приняв мер предосторожности, того и гляди окажешься на полу. Внезапно автобус тормозит. «Эй, можешь погулять», – говорит мне шофер и открывает переднюю дверь. Оторвавшись от окна, я обнаруживаю, что, кроме меня, в салоне никого. Чумея от страха, спрашиваю: «Почему мы остановились?» – «Конец маршрута». – «Где же Урка?» – «Проехали. Я говорил, ты не слышала. Сейчас отмечусь, и двинем обратно. Да ты не сиди, погуляй! Что? Боишься? Чего!?» Ясно чего, болван! Мы стоим в тупике! Впереди – море, по сторонам – кусты, сзади, через дорогу, – это самое, где отмечаться! «Мне очень-очень страшно», – спокойно, с расстановкой произношу я. Хохотнув, он машет рукой и бежит в контору. Я тоже смеюсь, но лучше бы мне не смеяться, а быть повнимательней. Потому что пропущенной остановкой дело не обошлось. На Сахарную Голову поднимаются в два приема: с берега на остров и оттуда наверх. Фуникулеры ходят раз в полчаса. Задержавшись, я пропускаю очередной вагончик и попадаю на вершину последней. Хорошенькая картина: сахарная макушка и на ней я одна-одинешенька, как прыщ. Холодно и темно. У ног – огни, над ними – золотой Христос. Корковаду не видно: растворилась в ночи, как рафинад в чае. И оттого кажется, что Спаситель висит прямо в небе. Распластав руки, лег на ветер и парит, будто птица.

Красавица
Рио де Жанейро – волшебный город. Все, кого я встречала, попадались мне снова, и с такой последовательностью, что, кажется, столкнись я нос к носу с кем-то, кто не отсюда или кого уж нет, я бы не удивилась. Так было и с Анжелой – самой красивой девушкой в Бразилии, а, может, и во всем мире. Я видела ее дважды – в городском автобусе по дороге в Урку, где она, видимо, жила, и по пути к Спасителю. Второй раз мы поздоровались, и ее губы тронула улыбка.
Белокожая, стройная, с золотыми ресницами и волосами, родом она была явно не из Амазонии. Скорее, немка – их в Бразилии предостаточно. А, может, итальянка, но не с югов, а цезальпийская, с севера. Ее красота была совершенной, и не столько чертами, сколько безмятежностью, свойственной портретам какого-нибудь Учелло или Мантеньи. Этаким высшим безразличием, неколебимым, как тихий пейзаж за спиной. «Как называется эта улица?» «Маштэр», – едва повернувшись, роняет девушка напротив. Я столбенею. Боже мой, до чего ж хороша! Глаза опущены, движения сдержанны, говорит чуть слышно – будто боится расплескать переполнявшее ее совершенство. Но, сколь ни прекрасен сосуд, он не в силах вместить драгоценное содержимое, и оно разливается вовне, создавая вокруг Анжелы ауру чуда.
Второй раз я заметила ее сразу, едва только она вошла в салон. Она проплыла по нему, как лебедь, будто не чувствуя тряски, от которой подпрыгивали и корчились другие. Под одним крылом у нее была папка, другое протянуто вперед в попытке сохранить равновесие. Пробалансировав миг, она тихо приземляется на соседнее сиденье и роняет ношу. И тут же к ее ногам склоняется паж и папку поднимает. Мы сидим в конце салона, он бежит из начала. «Как ты увидел? – подумала я. – Ведь ты сидишь к нам спиной!» «Душой, – подумал он. – Цветок тянется к свету, дитя – к матери, а душа – к совершенству. И моя – не исключение!»
Вообще-то их было трое, и я обратила на них внимание еще на остановке. Немецкие туристы, бритоголовые, в грязных майках и с руками в татуировках. Они курили, пили, жевали, плевались и ругались. Вокруг них тоже была аура – и отнюдь не ангелического толка. А потом с ними что-то произошло. Проплыла Анжела, уронила папку, один поднял ее и вернул хозяйке. Так лорд возвращает перчатку своей королеве.

Как дома
Наслушавшись историй о преступном Рио, в первые дни я с трудом заставляла себя выходить на улицу затемно. Но потом привыкла и без страха разгуливала одна. Есть здесь, разумеется, рабочие окраины и криминальные кварталы, в которые и днем-то заглядывать не рекомендуется. Есть казино, дискотеки, гей-клубы со всеми вытекающими из них последствиями. Но в моем Тараканьем Ручье всегда спокойно: ни пьяных, ни хулиганов, ни шумных компаний и проституток. Я ужинала в маленьком ресторанчике на углу Барата Рибейры и Руа Паулу Фрэйтуш. «Галето Вива Флор» – это небольшое помещение плюс дюжина столиков на улице. Внутри – телек: кариока не кариока, если не смотрит футбол. Оттого голубой экран – непременная принадлежность любого ресторана «для своих». А именно таков «Вива Флор», чьи завсегдатаи – окрестные жители – приходят сюда скоротать вечер за стаканом сервежи и тарелкой пасты. «Оле-оле-оле», – ликуют за столиком по поводу чьего-то и кому-то долгожданного гола. Сыплю белый перец на вареную свеклу – бразильцы обожают свеклу! – и сквознячок сносит его на стол. «У-у-у-у», – это приехала помойка, и к ней выстраивается очередь из соседних подъездов. Здесь и вправду как дома. Только говорят по-португальски и вместо тараканов – кукарачи.

Кукарача
Щадя мои чувства, она появилась не сразу, а выждала несколько дней, прежде чем отважиться на знакомство. Не заметить ее было невозможно. Топоча как слон, она выползла на середину комнаты и застыла, ожидая моей реакции. Я включила свет и – а-а-а-а! – швырнула в нее босоножкой. Смутившись, кукарача ретировалась. После она приходила еще, однако, понимая, что я не горю желанием с ней общаться, всякий раз уползала обратно.
Наверное, я ее обидела. Огромная – почти с ладонь – она будто стыдилась своих размеров, вела себя неназойливо и, кажется, вправе была рассчитывать на понимание. Ведь хозяйкой здесь была она, и я как гостья могла не орать как резаная, а проявить такт. Тем более что в отличие от своих российских собратьев она не разгуливала по комнате в сопровождении родных и знакомых, не заползала в чужие чемоданы и старалась вообще лишний раз не показываться на глаза. Неспешный перебор хитиновых лапок, приветственное шевеление усищами, поворот на 180 градусов и – домой. Старая как мир, тихая кукарача всегда появлялась одна, и единственное, что от меня требовалось, было каплей сочувствия.
Позже во Флорианополисе я повстречалась с еще одной такой бедолагой. Она также приходила одна, с тем же унылым видом и той же безнадежностью в глазах. Не знаю, чем она питалась, но на кухне я ее не видела. Она появлялась вечером, когда я укладывалась спать, застывала в углу у стенки и, получив тапком по ни в чем не повинной башке, скрывалась в неизвестном направлении без слова упрека.

Шолом
«Это подарил мне мой друг-японец, – Франсишка достает из кармана брелок и вертит им перед моим носом. – Он родился в Осака, и там живут его отец и мать. А он – здесь, в Сан Пауло». «Очень мило», – киваю в ответ. Хотя, по правде говоря, это медная дрянь, грошовая безделушка, и уроженец Осака мог бы разориться на что-нибудь поприличнее. «А это от другого приятеля, – Франсишка не унимается и снимает с руки кольцо – мексиканский перстенек с турмалином. – Оно недорогое, но для меня бесценно. Тот приятель еврей, и его подарок – шолом. Возьми, будешь обо мне помнить».
Конечно, буду! По частоте встречаемости ты превзошла всех в Рио де Жанейро, включая кукарачу и Христа. И всякий раз, попадаясь на моем пути, ты звала меня к себе. А я не хотела.
Но ты просто пришла в гостиницу, взяла меня за руку и привела к себе, и теперь сама не своя от радости.
Вход с улицы, длинный коридор, по сторонам – двери. Так вот как это выглядит изнутри! Дома в Рио де Жанейро не похожи на наши. Они выходят на улицу торцами, а длинными частями смыкаются друг с другом почти вплотную. Все они – кондоминиумы, и оттого в коридорах светло и чисто, на полу – ковры и кругом – горшки с цветами. Поворот ключа – и мы в тесной квартирке с окнами во внутренний двор. Старая мебель, в горке – статуэтки святых. «Ты католичка?» – «Конечно! По субботам хожу в церковь, исповедуюсь, причащаюсь. А когда к нам приезжал папа – он был здесь трижды и даже произведен в почетные кариокаш, я попала на проповедь и получила его благословение». – «Откуда у тебя эта квартира?» – «От любовника. Он был старым и болел. Я ухаживала. И перед смертью он завещал ее мне». Франсишка работает медсестрой в госпитале. Тяжело и за копейки. Есть дружки – она, видно, из тех, кто «возлюбил многих», но от них прок невелик. И всех надежд у нее – на себя да на Спасителя, того, что как ангел парит над городом. В последний мой день в Рио де Жанейро она отправилась со мной на пляж, и, как я ни крутила, избавиться от нее у меня не вышло. Я опять не хотела говорить, а хотела смотреть на пароходы и прощаться с городом. И вот я сижу в автобусе рейсом на Фос де Игуасу. Еду себе, гляжу в окно. На руке – шолом, в ногах – сумка, полная песка, – набрала на пляже и в спешке рассыпала, а в сердце тоска. Почему – не знаю. Гляжу на кольцо – и озарение: мне не хватает ее. И я вспоминаю, как она носится по комнате, не зная, чем меня занять, и как вдруг принимается звонить в Сан Пауло японцу и требовать, чтобы мы с ним говорили… И потом – с тоской: «Ты приедешь? Ведь еще приедешь в Рио? В карнавал, да? Или в Новый год! В Новый год здесь тоже, знаешь, как весело?» «Боже мой, – я думаю, – откуда в тебе столько любви? И зачем? Зачем тратить ее непонятно на кого? Ведь я тебе никто: приехала и была такова». Но любовь Франсишки – слепая, щенячья, величиной с океан – поднимается ниоткуда и тихо заполняет пространство. Вот она доходит до дивана – и я поджимаю ноги, чураясь ее волн, – потом до подоконника, переливается на улицу, течет по Барата Рибейра, Перу, Копакабане, врывается в Эболшэш и, преодолев его подземные километры, сливается с водами Гуанабары. Ее тягучее мирро все прибывает и, медленно наступая, касается подножия второго хранителя Рио де Жанейро – Реденторе, поднимается дальше и накрывает его с головой. Я оглядываюсь на город и не вижу ничего. В глазах только соль и вода.