Он похож на шумерского воина: «Как из камня с небес крепки его руки!». Для полного сходства ему не хватает овечьей юбки и копья. Это он научил меня пользоваться ватерпайпом и объяснил, откуда в Сирии латиноамериканская травка. В начале минувшего века и, видимо, что-то перепутав, тысячи сирийцев устремились за океан в поисках земли обетованной. Вернувшись обратно, привезли с собой этот обычай, сегодня не менее распространенный, чем курение кальяна. Что-то в этом определенно есть, как они нашли друг друга сквозь века и пространства. Ведь и то и другое предполагают многочасовое парение в ничто, к которому склонны как арабы, так и латинос.И то и другое длятся бесконечность. Через час, два, три – точно не знаю – я уезжаю в Ливан. Это зависит от того, как скоро наберется должное число попутчиков. Владелец такси, курсирующего между Тартусом и Бейрутом, сообщит об отъезде по ахмедову мобильнику. Но сюда я еще вернусь, и потому, безо всякого сожаления, я просто греюсь на солнце, курю кальян и пью матэ.

Наперекор векам
С Ахмедом мы объясняемся на французском, смакуя «аксаны» и растягивая губы в передних гласных, и английском, которым он владеет не менее свободно, чем первым. Перемежая одно другим, мы играем в слова, как в пинг-понг, сдабривая этот культурологический куш-куш вкусом арабского табака и аргентинской жербы. Но меня это нисколько не смущает. Чистота стиля в Сирии неуместна.
Зародившись на рубеже IV и III тыс. до н.э., свой окончательный вид ее культура приобретает в эллинистическую эпоху, известную своим культурологическим релятивизмом. С другой стороны, и эллинизм как эстетика не случайно сложился на земле Зенобии и Гильгамеша. Они нашли друг друга, как матэ и кальян. Своим названием эта эстетика обязана народу Эллады, подарившему миру античное искусство. В III в. до н.э. началось ее распространение. Сам по себе непростой и открытый для влияний извне поздний греческий классицизм пришел в Переднюю Азию на копьях Александра Македонского и, как на копье, нанизал на себя культуры и культы покоренных народов. Так сформировалась его новая разновидность – эллинизм. Распространившись от Средиземноморья до Волги и от Индии до Кавказа, он достиг расцвета при последователях Александра – Селевкидах. Однако, если для Передней Азии в целом в V-VII вв. н.э. эллинизм сходит на нет, для Сирии он остается актуальным. Здесь эллины совершали обрезание с иудеями, апостолов путали с Аполлонами, и, раз ступив на Прямой путь, последний мытарь приходил к прозрению. И ни нашествия арабов, ни крестоносцы, ни турки не в силах были поколебать эти космополитизм и открытость. Прощание затянулось навеки и, по сути, продолжается и сейчас. Эллинизм для Сирии есть тот плод, которым она была беременна на протяжении всего своего развития и от которого так и не смогла разрешиться. Она связана с ним до сих пор той беспрецедентной культурной всеядностью, с какой она ассимилирует чужое, превращая его в часть себя.

Димани
Возвращаясь в Сирию, в Бейруте спрашиваю: «Где здесь такси в Дамаск?» И, конечно, меня не понимают. Я повторяю вопрос снова и снова, но не добиваюсь результата, пока кто-то особо продвинутый не хлопает себя рукой по лбу: «Димашк! Ты едешь в Димашк!» Для арабов Дамаск – Димашк. Самая древняя столица мира, он основан в I тыс. до н.э. арамейцами на берегах реки Барада, в долине Гута, на склонах горы Касьюн. Другие источники отодвигают эту дату на тысячелетия назад. Согласно легенде, именно здесь, в пещерах Касьюна, похоронены прародительница Ева и убитый Каином Авель. Здесь почитали великого Бела, строили капища Юпитеру и внимали первым святым. Растянутые во времени религии и культуры свертываются в клубок, из которого можно выдергивать по нити, а можно наблюдать целое. На Востоке говорят: «Если Аллах хочет наградить человека, он дарит ему путешествие в Дамаск». Гулять по Дамаску – это прогуливаться по времени.

КПП «У Евы»
Сами сирийцы не склонны трепетать перед своими святынями, относятся к ним по-будничному и используют не по назначению. В старейшую мечеть мира они ходят молиться и сплетничать (именно этим занимаются сирийские женщины, уютно устроившись вдоль стен муссалы на мягких сирийских коврах), на Виа Ректа торгуют сладким и пряностями, на склонах Касьюна устраивают барахолку. Не верите – ступайте в квартал Мохажрин и его прославленный сук ал-Жама. Название это переводится как Пятничный рынок, потому что работает он только по пятницам. Но ни тонкого дамасского шелка, ни индийских благовоний и звонкого иранского серебра, более подходящих этому месту, здесь не найдешь. На узкой крутой улочке толкутся люди и роются в горах тряпья. Чуть дальше овощной рынок, и тут же, среди цитрусовых и маслин, – мечети и древние, как эта земля, медресе. И только поднявшись еще несколько кварталов наверх, вы оторветесь от этой суеты. Над вами лишь небо, внизу – Димашк в туманной дымке январского дня.Экономя время и силы, преодолеваю этот путь на такси. Остановив его на каком-то из поворотов, я делаю пару снимков, а опустив камеру, обмираю. Передо мной нацеленный на меня автомат. За ним сердитый военный, увы, не шумерский, а сирийский. Кивая в мою сторону, он яростно о чем-то бранится с таксистом. О чем – я не понимаю, но догадываюсь, что речь о моей камере и отснятых кадрах. На нас вновь наставляют дуло, и, не дожидаясь, пока из него вылетит птичка, водитель бросает меня в машину, садится сам и жмет что есть силы на газ. Мотор ревет, я наклоняюсь, на меня летит чашка с чаем, прислоненная к ветровому стеклу, кажется, не стреляют, мы спасены!
«Ну и ну, – думаю я, вытираясь от липкого чая. – Рынок «У Авеля» это еще куда ни шло. Как ни крути, Дамаск – арабский город, а любой арабский город – базар». Но КПП «У Евы» показался мне полным абсурдом – даже здесь, в порядком военизированной Сирии. Еще об одном применении легендарного места сообщил мне Аднан, ловец соколов из Пальмиры, которому я рассказала о путешествии к святыне. По его словам, Касьюн – это место свиданий, куда парни возят девушек, с которыми хотят переспать. «В выходные все склоны в машинах. И все закрыты, и вокруг – тишина».

Грань времен
Центр сирийской столицы – площадь Марджи. Здесь начинается новый город и кончается старый, век нынешний сменяет век вчерашний. Знаменуя это, посреди площади стоит единственный в мире памятник телеграфу, сооруженный в конце XIX века в честь первой связи между Дамаском и Меккой. Минуя сераль оттоманского губернатора, ныне приютивший офисы городской администрации, выходим к Цитадели – крепости, возведенной на остатках римского каструма. Строили ее несколько правителей – в том числе брат легендарного Сапах ад-Дина, грозы крестоносцев и главного антигероя средневекового эпоса. Террорист номер один в глазах защитников святого Грааля, он до сих пор почитаем в Дамаске, где и жил со своими близкими в свободное от борьбы с неверными время. О нем здесь напоминают дворцы его отца и брата и его собственная усыпальница, сооруженная 8 веков назад и в 1890-х восстановленная Гийомом II.Памятник Саладдину стоит неподалеку от входа в сук Хамидийе – дамасский рынок, на протяжении веков слывший символом роскоши и богатства Востока.
С трудом представляю, что эти вот мостовые, прилавки, стены ни на день не прекращали работы в течение 3 тысячелетий. Но это именно так. Впрочем, сегодняшний Хамидийе – крытая галерея длиной в 600 метров и отходящие от нее боковые торговые ряды -значительно проигрывает по сравнению со старыми рынками Дамаска. В XIX в. его отреставрировали французы, превратившие Хамидийе в подобие Галери Лафайетт. И в чем-то они правы: своей архитектурой (и устройством рынков в том числе) средневековая Франция обязана вовсе не «варварам в штанах» (выражение С. Аверинцева), а впечатлительным крестоносцам, немало почерпнувшим в своих путешествиях на Восток. Описав круг, послание вернулось обратно. Ведь именно Крестовые походы дают толчок развитию городского строительства в Европе. И именно тогда в ее городах появляются дома с эркерами, внутренние дворы с галереями и шумные европейские рынки. Но до восточных им далеко. Сук Эль Сагха ал-Кадим, сук Бузурийе, сук Мидхад Паша – ювелирный, пряностей, антикварный… Города в городе, они похожи на бесконечные лабиринты улочек и переулков, сплошь состоящих из лавочек «по интересам». В старину такой рынок мог занимать собой весь город, и оттого здесь же строились караван-сараи и мечети, медресе и больницы, дома горожан и дворцы правителей. Подобное я наблюдала в Алеппо, с его самым большим и старейшим в Сирии городским суком. В отличие от дамасского, сооруженного в XIV-XV вв., этот датируется XI-XII вв. Его стены и мостовые сильнее отполированы временем, и почти на всем протяжении он крытый. Гигантские фонари свисают с деревянных сводов, и днем и ночью освещая его блеклым светом. Здесь же, посреди рынка, – огромные караван-сараи, мечети X в., мастерские ремесленников и больницы.
Одна из них – для умалишенных – построена во времена Ибн Сины. Памятник медицине и человечности своей эпохи, она являет собой зрелище столь же трагичное, сколь и обнадеживающее. Своим устройством больница напоминает круги ада и состоит из 4 уровней, знаменующих стадии излечения: от похожих на гроб келий для безнадежных до светлых, с отверстиями в сводах и окнами палат для исцелившихся. «И здесь мы вышли…» От больницы рукой подать до старого мусульманского квартала – ровесника алеппского сука. Последнее заметно не только в архитектуре зданий, но и в облике их обитателей, живущих здесь поколения за поколениями со времен его основания. Они знают друг друга в лицо и, где бы ни повстречались, приветствуют тихим кивком головы. У них строгие лица и сосредоточенный взгляд, женщины одеты в черное и по большей части в глухую непроницаемую чадру. Я не знаю, к какому течению ислама они принадлежат. Может, к поборникам ортодоксальной веры – суннитам, а может, к кому-то из шиитских мистиков вроде измаилитов или ассасинов. Здесь я понимаю одно: как тонка пленка, удерживающая нас на поверхности времен. Заденешь ее – и камнем идешь на дно. Я смотрю на черные привидения, скользящие вдоль изъеденных сыростью стен, и чувствую, как мои ноги засасывает донный ил.

Камешек
Сначала он показался мне уродом. Варварская застройка минувшего века изрядно попортила некогда прекраснейший из городов мира, и я с трудом различала в нем черты того старого Димашка сквозь серый бетон 1970-х. Один от другого новые кварталы разделены широкими магистралями с уродующими пейзаж крытыми воздушными переходами. На одной из них – Бахсе – помещался мой отель в Дамаске.Напротив – строящаяся многоэтажка, по сторонам башни отелей, надо всем светлеет Касьюн в зеленых огнях далеких мечетей. Перед самым моим окном – башня минарета, ощерившаяся динамиками на 4 стороны света. Гортанный распев муэдзина прорезает небо над городом 4 раза в сутки и устраивает мне побудку в 5 и в 7 утра. Но я послушно внимаю, потому что это прекрасно. Голос, два, пять и, наконец, целый хор стенаний плывет в предрассветной мгле, возвещая пришествия дня. Одна за другой гаснут звезды и зеленые искры мечетей. Эта музыка сфер открыла для меня Дамаск.
Позже, гуляя по Хаме и услышав этот призыв, я сделала другое открытие: отсюда пришел фламенко. Тот же протяжный плач, та же страсть, переплавляющая любовь в веру, те же тоска по ушедшему чуду и упование на его пришествие в мир.
Что касается Бахсы, то название это переводится как «камешек». Незадолго до отъезда мне объяснили, что это не улица, а целый квартал. Ну, конечно же, квартал, и, разумеется, Камешек! Свернув с его главной магистрали, увязаешь в паутине сырых переулков с мастерскими ремесленников, торговцами шелками и серебром, лавками древностей и уличными кофейнями. Но стоит войти во вкус – как паутина кончается и вновь начинается бетонный город. Таков Дамаск, а вместе с ним и вся Сирия, усеянная «камешками» -островками былого без отметок и указателей, с телеграфным мемориалом в качестве единственного и неповторимого верстового столба. Оттого, чтобы путешествовать по ней, помимо дорожной карты требуется еще и учебник истории, без которого в этих «камешках» ни за что не разобраться. Старая Босра – один из них. Город в 140 км от Дамаска, он впервые упоминается в табличках Аль-Амарны. Набатейцы, римляне, византийцы, арабы… Одни за другими проходили сквозь нее века и народы. Но Босра живет, и на ее улицах играют дети и пасутся овцы. Между тем это одно из немногих античных поселений, целиком построенных из черного базальта, а его театр считается самым сохранившимся из подобных сооружений эпохи. Таких памятников греческой и римской античности – городов с жилыми домами, храмами, банями и торговыми площадями – в Сирии десятки. Шахба, Сувейда, Канавт – на западе; Тадмор, Рака и Дура-Эу-ропос на востоке; Эбла и Апаме на севере. Они мало тронуты временем и еще меньше реставраторами. В некоторых из них поверх старой застройки возникает новая: жизнь прорастает сквозь мертвые камни.
«Отмотав» назад, мы попадаем во времена финикийцев и еще дальше – в Шумер, Аккад и Ассирию, некогда процветавшие в долине Евфрата и окрестностях Алеппо и Хамы. Нынешнее состояние этих городов оставляет желать лучшего: среди зарослей олив и лимонных садов «камешки» едва различимы.

Башня Иисуса
Выход из Хамидийе увенчан остатками римской арки. Гигантских размеров, она подсвечивается прожекторами и смотрится, как декорация. Это Ворота Юпитера, храм которому был построен в начале нашей эры на руинах и из камня арамейского капища Хадада. Но и он недолго царил над Дамаском. В IV в. н.э. при императоре Феодосии храм Юпитера разобрали и вновь собрали – уже в качестве Св. Захарии. Базилика ее имени простояла аж до 635 г., когда первый мусульманский калиф – аль-Валид – перестроил его в одну из самых почитаемых мечетей мусульманского мира – Омейяд. Поклонник византийского искусства, он не сильно вдавался в теологические разборки между исламом и христианством и украсил стены константинопольской мозаикой. Знаток Корана, поместил в центре муссалы базилику Иоанна Крестителя. Рачительный хозяин, не дал пропасть добру и превратил римские башни в минареты. Они, кстати, стали пионерами в истории мусульманского зодчества: до аль-Валида обходились без них. Калиф был выходцем из Аравии и принадлежал роду Омейядов. Отсюда название мечети. Говорят, что в День Последнего суда Христос придет в нее, чтобы побороть Антихриста. Один из 3 минаретов, тот, что в юго-восточной ее части, так и называется: Башня Иисуса.
Последнее вполне укладывалось в концепцию отношений между Востоком и Западом. Нынешнее остервенение, с каким стороны противостоят друг другу, не было в порядке вещей. И тогда и века спустя, в эпоху Крестовых походов, люди вели себя культурно: воевали с перерывами на обед и зимними каникулами, обменивались пленниками и почитали общих святых, не деля их на неверных и праведников. В Сирии подобное дружелюбие объясняется еще и тем, что изначально она была одним из регионов распространения христианства, а возникший позже ислам не стал тем кукушонком, который выбрасывает хозяев из гнезда. Оттого построенные в домусульманский период византийские монастыри открыты по сию пору, входя в число старейших действующих монастырей мира. Таковы обитель Божьей Матери в Сейднайе с ее знаменитой иконой Богородицы кисти самого Луки Евангелиста и монастыри Св. Теклы и Св. Сергия в Маалуле – городке в скалах, где на 20 тыс. населения приходится 9 монастырей и храмов. Помимо прочего, оба эти города известны тем, что их жители говорят на арамейском. Язык Христа, он не сохранился больше нигде. Я слышала эту речь. Она походит на арабский, но мелодичней, с меньшим количеством согласных и гортанных звуков. В монастыре Св. Сергия, пока я осматривала храм, девушка-экскурсовод молилась по-арамейски перед туристами.

Христианский квартал
Плетенье средневековых улиц между крепостными воротами Баб Тума и Баб Шарки – это христианский квартал, по названию ворот именуемый Баб Тума. Здесь я провела новогоднюю ночь – я и Рами, который предложил показать мне старый город. Я согласилась, и вот мы бредем, разглядывая вековые стены и заходя то в мечеть, то в храм. Первые светятся зеленым светом, вторые – голубым и иллюминацией, знаменующей наступающее Рождество. Наступающее или уже наступившее, потому что христиане здесь не только православные.Сирийская ортодоксальная, Армянская апостольская, Греческая ортодоксальная – церкви здесь разных конфессий, столь же многочисленных, сколь и течения ислама. А вот и церковь Св. Анания – того самого, который исцелил римского гражданина иудея Савла от внезапной слепоты. На пути в Дамаск – мытарь и ярый гонитель христиан – внезапно он услышал: «Савл, Савл, за что ты гонишь меня?» «Кто ты, Господи», – спросил Савл и ослеп. Но Всевышний простил ему его прегрешения и направил на Виа Ректа (Прямую улицу), где жил дамасский праведник, способный довершить это прозрение. Окончательно преобразившись в апостола Павла, бывший мытарь сам подвергся гонениям и бежал из Дамаска в бельевой корзине, спущенной из ворот Баб Киссан. Что же до храма Св. Анания, то его возвели еще при римлянах, многажды перестраивали и во время одной из реставраций обнаружили останки святого. Отсюда версия, согласно которой первоначально храмом был реальный дом реального жителя Димашка, исцелившего реального Савла – посланника благой вести язычникам.
Сегодня в Сирии не более 20% христиан. Но здесь, в Баб Туме, все наоборот. Здесь празднуют Рождество, работают бары, в магазинах торгуют спиртным и не встретишь женщин в хиджабе. Вообще-то зимой в Сирии не жарко – днем до 15, к вечеру до 5 тепла. Но эта ночь выдалась ясной и теплой. Узкие-узкие переулки перетекают один в другой, за каждым поворотом следующий и новые, и новые лабиринты. Мы следуем их хитросплетению, натыкаясь на тупики и попадая во дворы с квартирами. В одном из таких мы знакомимся с Али. Студент права из Латакии – он напоминает персонажа из какого-нибудь «Декамерона» или «Новеллино». Как и полагается настоящему герою, он молод, умен, красив и разгуливает в поисках приключений.Услышав, что нам нравится дворик, он приглашает нас к себе и заводит в комнату с такими наклонными полами, что кажется, все в ней должно съехать в одну нижнюю сторону. Все, кроме газовой горелки – огромной, с растопыренными ногами – и душа, который во дворе. По словам Али, все студенты снимают квартиры именно в Баб Туме. То ли потому, что дома здесь дешевле, то ли оттого, что христиан в Дамаске уважают. «Уважают, уважают, – с готовностью подхватывает студент. – Они богаче сирийцев, получают лучшее образование, и так было всегда. Старые христианские кварталы – в Дамаске и других городах – красивее и более благоустроены, чем мусульманские». Его открытость меня шокирует. Для Рами она в порядке вещей. «А к американцам вы как относитесь?» – спрашиваю я, замирая. Мой опыт подсказывает, что в любой другой части света за такой вопрос я тут же получила бы по башке. «Нормально», – удивляется собеседник. «А к израильтянам?» – «Тоже хорошо. Наша страна открыта, она никому не принадлежит. В ней может жить кто захочет. Здесь, в Баб Туме, сохранилось очень много домов, принадлежащих евреям. Сами они уехали во время войны, а дома остались. Они их не продают. Наняли охранников и стерегут. Не прощаются, ждут, когда можно будет вернуться».

Пальмира
От Дамаска до Пальмиры часов 5 езды. Я приехала вечером. И первое, что увидела, были гигантские связки фиников и тук-тук, ставший для меня едва ли не большей неожиданностью, чем КПП «У Евы». В последний раз этот класс автомобилей я встречала в Бангкоке, между тем именно он подобрал меня на стоянке такси. По-арабски Пальмира – Тадмор. Но так здесь зовут лишь жилую часть города – полторы улицы, сплошь занятые сувенирными лавками, кафе и отелями. Через дорогу от нее – собственно Пальмира, с которой со времен его основания сравнивают Санкт-Петербург. Построенная в I тыс. до н.э. посреди Сирийской пустыни, она достигла расцвета при царице Зенобии, могущество которой было столь велико, что сокрушить его оказалось под силу лишь Александру. Она превратила этот город в столицу своего обширного государства. Позже лепту в его обустройство внесли римляне, в особенности Диоклетиан и Тиберий, соорудившие в нем театр, термы и капища Набу и Бела. Город столь огромен, что бродить в нем можно часами и даже легко заблудиться, хоть кругом него и пустыня. По периметру его окаймляют пальмовые кущи – кущи Пальмиры, воспетые стихотворцами и запечатленные художниками всех времен и народов. Тихо и торжественно встает над городом солнце, озаряя арки и колоннады жемчужными утренними лучами. Тихо садится, погружая руины во мрак. Здесь изредка появляются бедуины, играют местные дети, но живут в нем разве что тени. И лишь дважды в году этот покой нарушают птицы. Осенью и весной тысячи соколов перелетают из России в Африку и обратно. В эти дни здесь бывает шумно. Местные бедуины отлавливают хищников и после охотятся с ними в пустыне. Об этом мне рассказал Аднан – тот самый сокольничий, который снабдил меня полезными сведениями о Касьюне. С ним я и покинула Пальмиру, отправившись в Крак де Шевалье-замок крестоносцев и еще один памятник христианской древности Сирии. Не знаю, за какие заслуги, но Аллах наградил меня дважды. За поворотом – огни столицы, я снова возвращаюсь в Дамаск. Крак де Шевалье, Хомс, Хама, Тартус, молниеносный пробег по Ливану – за это я ему тоже благодарна. И, конечно же, за Алеппо – жемчужину сирийских городов.
Для меня Алеппо – это Ахмед и Ахмед – это Алеппо. Его глазами я увидела этот город – красивейший и наиболее уцелевший в Сирии. Профессиональный гид, он случайно повстречался на улице, помог найти Интернет, а после провел экскурсию по городу – с его суком и цитаделью, старыми кварталами и гигантскими римскими театрами. Не будь его, шумерского воина с каменными руками, я потеряла бы жемчужину и потерялась сама в этом самом мистическом и непонятном из известных мне городов. Оттуда я отбыла в Тартус, из которого мне предстояло путешествие в Ливан. Шутя он предложил ехать вместе, шутя я согласилась, и вот, хочу я того или нет, мой гид поневоле восседает рядом. Мы курим кальян и пьем матэ.